Застенье

Объявление

ЗАСТЕНЬЕ
Добро пожаловать на ролевую "Застенье"

Ссылки для ознакомления:
о мире, обитатели, правила, боевка, инвентарь, гостевая, акции
Новостная лента:
03.09. Сегодня наконец-то вновь открылись наши замечательные друзья - WWSD! Советуем заглянуть к ним в гости, отныне они гордо сидят в нашей теме с партнерством
23.08 Мы строили, строили и наконец построили. Ролевая открыта. Велком!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Застенье » Альтернативная игра » Die, Die, Die My Darling


Die, Die, Die My Darling

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

https://pp.vk.me/c626322/v626322384/19f77/UAKgjS3lgho.jpg

храйк, иисус

Я люблю весну! Весна - свежие трупы под окнами, крови по щиколотку, чей-то пронзительный визг. Соседка? Весна - начало новой жизни! Смерть в цветущих одуванчиках и бабочка на твоей разлагающейся морде.

Знаете старые сказки про то, что общая беда объединяет? Раскрывает тебя людям полностью, срывает маски, заставляет искать что-то хорошее в вечной череде темно-красного? Так вот. Это ложь.
И сегодня мы убьем ваши семьи.


примечания: рейтинг, связанный с расчлененкой, а не со страстным лобызаньем. изначально R. всякие смерти персонажей, несоблюдение пдд, любовь к людям, пишем "блять" без звездочек.

Списки

https://pp.vk.me/c636417/v636417063/1f8b/6F-XPPNpDgg.jpg

Роско Фиджеральд, Шиза, Киса

В прошлом заключенный, отхвативший пожизненный срок. По своим весьма туманным причинам считает, что зомбиапокалипсис разрушил его жизнь и его искусство. Любит собак.

https://pp.vk.me/c636417/v636417063/1f84/Jr6kIa-Rze4.jpg

Ронни Радко, Рон

В прошлом заключенный с весьма условным сроком. Брезглив, а потому страдает каждую минуту, что проводит в нынешнем мире антисанитарии. Не боится боли, но боится смерти.

https://pp.vk.me/c636417/v636417063/1f92/TPcgu2Fx-aI.jpg

Мэри Фиджеральд, Мэр

В прошлом продавщица и, по совместительству, владелица магазина виниловых пластинок, на деле являющегося прикрытием наркопритона. Бережет брата, но не бережет себя.

https://pp.vk.me/c631126/v631126456/4823e/4YEOltTkU8w.jpg

Виктор Бойер, Гиена

В прошлом заключенный с пожизненным. Производящий впечатление вполне добропорядочного молодого человека тип с размытыми рамками представления о нормальности. Деятелен, практичен, дружелюбен. Обязательно улыбнется и пожмет руку прежде, чем пустить вашу ляжку на жаркое.

+2

2

Из материалов дела.

«Гиена»:
[К делу приложена фотография преступника. Виктор Бойер]
Двадцать одна жертва, убиты все, кроме последней женщины, которой удалось бежать.
Преступник выбирал жертву по внешним признакам, все убитые – белые мужчины (7) и женщины (13) в возрасте от семнадцати до тридцати двух лет, все худощавого телосложения, темноволосы и светлоглазы, черты лица схожи. Выбрав жертву на улице, устанавливал слежку за ней и ее домом, сопровождал несколько дней, подбирая наиболее удачное место для похищения. Следов не оставлял. Использовал перчатки, в объективы камер видеонаблюдения не попадал.
Все жертвы содержались в подвале его дома, оборудованном под столярную мастерскую. Похищенным преступник подрезал сухожилия во избежание побегов и держал взаперти, истязая несколько дней. Активно использовал медицинское оборудование. Пытки холодом. Оскопление. Эксперименты с удалением органов и подкожным и внутривенным введением токсичных веществ.
[к делу приложена фотография некрозов, оставшихся после инъекции нашатыря]
В холодильных камерах обнаружены остатки тел, следы крови обнаружены в измельчителе и, в виде костной муки, в птичьих кормушках на заднем дворе. В доме найдены остатки пищи, приготовленной из человеческого мяса. Предположительно, использовалась для кормления живых жертв, употребление тел в пищу им самим преступник отрицает.
[к делу приложены фотографии большого количества прикормленных птиц и нескольких кормушек]
Следов сексуального насилия на телах жертв не найдено.
11 декабря 20** года дверь подвала остается незапертой, и жертве удается добраться до улицы, где ее замечают соседи задержанного. Как отмечают жильцы соседних домов, в обычной жизни Виктор не отличался скрытностью, был всегда дружелюбен и готов помочь, что не вяжется с рассчетливыми убийствами и скрупулёзным избавлением от тел. Его девушка также не замечала никаких признаков психического расстройства и не может охарактеризовать мужчину кроме как с положительных сторон. В доме девушка не находила ничего подозрительного, кроме большого количества упаковок сильных дезинфицирующих веществ.
Мотив: вероятная детская травма, достоверно неизвестен.
Вердикт психиатрической комиссии: невменяем.
Вердикт суда: принудительное лечение и дальнейший пожизненный срок.»
***

Тюрьма куда лучше лечебницы для сумасшедших преступников.
Впрочем, если задуматься, любое место, где тебя не накачивают транквилизаторами, не держат примотанным ремнями к кровати сутками напролет, не кормят при голодовке через зонд в желудок и не заставляют жить за стеклом, лучше неё. Тюрьма функционирует по вполне определенным законам. В психушке ты овощ, прав у которого нет. Вик вспоминает её с содроганием, даже с большим, чем начало гребанного апокалипсиса с вирусом зомби, который теперь сидит в каждом.
У него есть хобби: коллекционировать макулатуру – любую, показавшуюся интересной, в тюрьме ты быстро становишься менее переборчивым. Занятные книги. Журналы. Рекламные буклеты с пасторальными зелеными лужайками (такими же, как на его заднем дворе, где он кормил птиц несколько лет назад). Вырезки из газет. С особой нежностью Виктор хранит заметки о себе. «Двадцать пропавших без вести человек в одном районе», «найдены фрагменты тел», «Гиена хранил трупы замороженными в собственном подвале», «сумасшедший птичник», «серийный убийца признан невменяемым». Такой же трепет у него вызывают истории о том, как этот мир скатился к чертям.

Из газетных хроник апокалипсиса, заботливо вырезанных из новостных изданий и вклеенных в толстую тетрадь:
«Зараженные появляются в городах. Не стоит поддаваться панике, сооружены защитные кордоны на крупных улицах и у стратегически важных объектов, правительство держит ситуацию под контролем».
«Зомби агрессивны и не подлежат лечению или изоляции, только уничтожению. Помните! Это не ваши близкие, ваших близких уже нет. Зомби не имеют разума, они не могут вас услышать, понять или стать людьми обратно. Избегайте контактов с зараженными и укушенными! Соблюдайте меры личной безопасности!»
«Десять способов выжить и не заразиться».

Он – обычный заключенный в обычной американской тюрьме на окраине крупного города, который стремительно пустеет под натиском живых мертвецов. Он не знает, долго ли сможет держать оборону многочисленная охрана, не знает, на сколько хватит оставшихся в здании запасов пищи, не знает, выпустят ли их в стремительно меняющийся мир или предпочтут пустить пулю в затылок, чтобы не усложнять людям вокруг жизнь еще и увидевшими свободу асоциальными психами. Вик просто живет по привычному режиму. Просыпается по сирене, проходит досмотр, под конвоем идет до столовой, затем до крошечного двора, за ограждением которого изредка видны вдалеке неуклюже волочащие ноги людские фигуры. Он работает, нашивая бренды на фирменные куртки. Читает, когда есть свободное время. Курит, когда есть сигареты, курит и терпеливо ждет, когда что-то изменится.

«Основная вспышка заражения прошла. Выжившие эвакуированы. Людей в Балтиморе остается все меньше. Пожалуйста, если вы желаете, чтобы вас вывезли из города, явитесь к сборному центру.»

Впрочем, их эвакуируют. Наручники, крошечные микроавтобусы на десяток человек каждый, вооруженная до зубов нервная охрана. Виктор зажат в душном салоне между чернокожим приятелем («приятелем» ровно настолько, насколько может им быть кто-то в тюрьме) Ником, коротающим срок за убийство жены, и лысым неразговорчивым здоровяком Кевином. Было жарко и тесно, сидящий рядом охранник не отрывался от окна.
- Долго, шеф?
- Скоро будем.

Их не заберут в безопасную и свободную от мертвецов зону. Даже больше – не все из сидящих в бронированном автобусе переживут следующие десять минут.
До пункта оставалось всего ничего, когда с ближайшей улицы нескончаемым потоком хлынули мертвецы. Их было много, до дьявола много – не увидишь конца узкой улочки. В нос ударил резкий сладковато-гнилой запах разложения, и конвоир, не сдержавшись, согнулся в спазме, исторгая из себя недавний завтрак. Машину тряхнуло и повело, закрутило в слишком крутом повороте (водитель пытался развернуться на слишком узкой для транспорта дороге, но вираж не удался), и ударило о ближайшую витрину.
Внутри погас свет.
Нужно ли говорить о панике? Виктор и сам ей поддался в полной мере, пытаясь растолкать десяток испуганных крупных тел на пути к двери, что отпирал охранник, пока второй сопровождающий пытался попасть ключом в разъем замков наручных металлических браслетов. Люди кричали, кричал зажатый металлом водитель, кричал сам Вик, пытаясь в самых нелицеприятных выражениях донести до мира, что он думает по поводу него, и что дело – дрянь.
Конвоиров, пытающихся проредить пеструю, неумолимо напирающую толпу гнилых, разорвали почти сразу. Растащили на куски на глазах испуганных зэков, растянули сизые кишки, буквально – разделали человека на мясо так стремительно, как иные не расправляются с обеденным бифштексом. От того, кто лениво покрикивал на заключенных, снисходительно стреляя сигареты и разрешая лишний час в обход режима поиграть в карты, остались только клоки одежды и несколько метров кровавых пятен на асфальте. Остальное было в клубке рокочущих и издающих отвратительные звуки поедания тел.
Не сказать, чтобы Виктор был настолько слабонервным, но…
Как очутился на первом этаже торгового центра, он помнил с трудом. Еще хуже помнил, как они (оставшиеся четверо) баррикадировали дверь, в которую снаружи били и скреблись гнилые. Прийти в себя удалось нескоро, только тогда, когда сил в трясущихся руках совсем не осталось, как и слов для осевших вокруг испуганно-обессилевших людей.

+1

3

фотокарточки

Роско, Ронни, Мэри.
https://pp.vk.me/c630117/v630117947/29440/HaTA1s1Knog.jpg
https://pp.vk.me/c636021/v636021706/28cb/rYOSRLx3OwM.jpg
https://pp.vk.me/c630117/v630117298/290e4/9KgYNHa1S-s.jpg

- Сука. Сука-а-а. Сука-сука-сука. Сукасукасука. Сучара, сука, сучаристая сучара.

Он бормочет это как молитву, нервно выстукивая ладонями по бортику застывшего эскалатора. Сжимается его глотка, и со словами смешивается кровь и слюни, и эта каша - воплощение его падения, склизкая от его горечи - течет вниз, по подбородку, въедаясь в ворот рубашки нефтяной жижей, очерчивая ровный круг перламутровой пуговицы своей жадной каплей.
Он прокусил язык. Он, кажется, почти разбит - раздавлен перевернувшимся миром до хруста своего псевдо-обсидианового позвоночника, до лопнувших легких, жижа из которых растеклась по телу разочарованием. Его вера вжата каблуком под плиту из крошащегося кафеля, плиту, на которой, как на холсте, размазаны рукой с растопыренными пальцами чужие нейросистемы. Со всем прилагающимся - он видит, что это продольная мышца, чавкающая плоть и кровь с рваным сухожилием.

Он молится и спрашивает, ехидничая, иронизируя, сам про себя и сам себя, растягивая губы в трескающемся оскале. Один вопрос, один объект, ах сто сорок один ответ. Больше.

Кто выживет, когда придет время умирать? В могилу заранее сошлем святых, сжалимся, нас не спасет вера, нас не спасет эстетика агонии и песни, когда мы, дрожащие от холода, чумные и грязные, бегущие из вдруг ставшего чужим нам мира, будем спасать свое единственное, последнее искреннее - нас самих, сгнивших и изуродованных. Не будет времени руками копать могилы, и вскоре каждый, кто остался живым, будет жрать любой подножный корм, с жадностью запихивая в рот грязными от крови пальцами, скоро будет новая вера - храм во славу банок с консервами и чистой воды, во славу нитки и спирта, во славу патрона - патрона, да пребудет с нами огнестрельная сила, брат, сестра, да пребудет в руках пожарный топор, чтобы размозжить чужие головы, вскрыть череп, как консервным ножом, и прожить еще рассвет, еще час, да пребудет на нашем новом алтаре безбожья чужая потерянная мечта, ибо эта жертва лучше крови любой, самой чистой девственницы.
Кто выживет среди нового Бога - Голода и Войны - когда они, рычащие, подберутся совсем близко под наши пороги? Кто будет шастать по улицам, натыкаясь плечом на стены и оставляя за собой замест хлебных крошек дорожку из лоскутов серо-розовой кожи? Студенты-филологи, учителя и актрисы, вмиг потерявшиеся здесь прокуроры и адвокаты, будут там те, кто проповедовал свою веру, крича о бессмертии души, будут, рано или поздно - богатые и незащищенные, будут те, кто побоялся убить и те, кто не смог есть убитых.
А выживут - егеря и охотники, выживет подростковая шпана из трущоб, выживут серийные убийцы и каннибалы. Выживут - больные ублюдки, не знающие меры, и разнесут остатки этого мира на куски, на крошки, чтобы он, испитый до дна - издох и переродился. Выживут - барахтаясь в собственных соплях и крови, в чужих устоях, которыми будут заедать завтрак.
Его отсутствие.

Ибо злой в минуты Зла становится еще злее. А сказки - просто сказки, и ими подавились, пытаясь воззвать к одичавшим любимым.

Он - Роско - выживет. Хотя бы сегодня. Но к чертям это. Его храм расколот, разобран по кирпичам. Над ним надругался мир - грязно, пошло и зло, так, как не смог, не мог и не может никто из живых.

У него не было мотивов. Но была - цель. Свое собственное прекрасное, отшлифованное годами.
Он был.

Он был мой север, юг, восток и запад,
Мой труд и мой досуг, мой дом, мой замок,
Мой светлый вечер, мой вечерний свет.
Казался вечным. Оказался – нет.

Он был свой Бог, свой Кришна, Брахма, своя Изида и Аллах, свой Тор. Им двигало желание без начала и конца, что-то, вытянутое за хвост из глубины, из той глубины, которая есть в каждом человеке - самое Желание, само его естество, что-то, что лежит тонкой пленкой жира под нуждой есть и пить, под тягой жить и продолжить род. Что-то важнее, ниже, грязнее голода.
Он строил свою жизнь, имея план, имея свет и принцип, не зная и не предугадывая, стремясь к одному лишь выводу, явившему мир во всей своей объемной плоскости его узкому зрачку.
Он убил больше, чем ему приписали, он написал твердой рукой больше, чем нашли, он рисовал, когда уставал от букв, и молился на единственного своего Бога на свете - себя самого.
Он верил в дух - твердый и живой, плещущийся в гранях эмоции. Любой из живых владел ей - сломленный или сдавшийся, овощ или ребенок. Дух бился в тонкой вене, просвечивающей через кожу, скован костями, но неспособный существовать без них. Существовать - забудьте все, что вы знали раньше! Для Фиджеральда душа была настоящей, реальной, такой осязаемой кровью на ладонях, но истлевающей, сгорающей, стоило лишь прерваться человеческому дыханию.
Душа не исходила из человека - Роско сам видел, сам жадно наблюдал, как гибнет она вместе с ним, с оболочкой, он чуть ли не захлебывался слюной своих филосовских взысканий - о, душа была также способна умереть, как и он сам, зараженный своими идеями, как пламенем.
Роско мог бы создать нечто, что назвали бы великим, что восславили бы, не зная, как оно создалось. Истинные открытия совершаются через чужую боль, через чужую смерть, чужую погибель. Гибнет тот, на ком испытали вакцину, гибнет тот, кого вскрыли, будто тряпичную куклу, и достали до самого сердца ради анатомических взысканий, гибнет тот, кого принесут в жертву - жертву несогласную, но не лишнюю, из тех, что чего-то стоят. Жертвы нужны открытиям, жертвы нужны тем, кто хочет жить, и тем, кто хочет что-то дать.
У него был план! План жизни - нечеткий, но яркий, как атомный взрыв средь поля одуванчиков, у него был план - ныне стертый в порошок. У него был принцип, отобравший лишний год, год за решеткой, год пустой и тихий, когда часы стынут вдруг ночью и перестают отбивать пульс.
Его план стер в порошок поток живых мертвецов, обратил в костную муку, в удобрение, которое не на что было боле тратить.
Он же просто хотел творить, в конце-концов, и мир сказал "нет". Такое эгоистичное, жестокое, злое "нет".

Роско не был из тех, кто жил в тюрьме. Он лишь существовал там. Его срок был жалкой условностью - метровым заборчиком, поставленным перед ланью, таким, который она может перескочить, если захочет, если поймает тот момент, когда отвернется наблюдатель, когда зоопарк закроется на выходной. Роско даже не участвовал во всей этой галиматье по-настоящему, так, будто свыкся. Он ждал, и от скуки ожидания отзывался на кличку, а по субботам портил другим жизнь, осторожно, неотвратимо, не в полную силу. Шиза был, как говорили, "абсолютно ебанутый", как и все прочие серийники, но только с перцем и/или ванилью, Шиза мог - много чего мог, и неотвратимо скучал в четырех стенах без возможности сотворить. Он был невзрачный, в какой-то степени бабский, но урод моральный, и мало кто докапывался, мало кто смелел, а потому Роско - живой, жадный и больной - дох в этом болоте.

А это...
Это было жестоко, это было нечестно, это было - самым страшным наказанием, что он мог заслужить за все свои девять кошачье-человечьих жизней. Это был плевок куда-то за шкирку, издевательский пинок, это было - "подавись своим счастьем, никчемный кусок говна".
Он только сбежал. Только отделался от скуки, густой и давящей, и почти сразу же - плоский круг земли на трех слонах и черепахе вдруг оказался круглым шаром. Его обманули.
Все они. И он сам.

Роско курит. У него дрожат пальцы. Осознание медленно заполняет его до краев. Оно - больное, трепетное и нежеланное. Он не хочет осознавать.
Женщина, которая должна была дать ему вдохновение, которая должна была стать чем-то большим, чем просто телом - глухо рычит и воет, скребя обломанными ногтями по полу подвальной комнаты. Сладкий запах разложения щекочет ноздри, щекочет нервы. Подавись, Роско, подавись, больше не будет так, как ты хотел.
Он тушит сигарету и закрывает лицо ладонями. Не слышит, как с чувством матерится Радко - ублюдок, позволивший себе дерзость поставить ультиматум, заставивший забрать его на свободу с собой тем вечером, ублюдок, прописавшийся в их с Мэрс доме, тот, кого в другое время Фиджеральды бы убили за наглость, но сейчас... Сейчас перед ними живой труп, выгибающийся, поглощенный одним лишь "жрать", "убить", "е-е-е-есть", и плевали они на все прочее.

У него дрожат пальцы, у него дрожат руки. Он тихо говорит Радко убить гниющую мразь, а сестре - закрыть их втроем. На какое-то время.
А выходят они в опустевший город только тогда, когда кончается еда.
И, впервые в жизни, впервые за столь долгое время - Роско по-настоящему разбит.


Теперь все звезды можете гасить.
Луну и солнце с неба уносить
И вылить океан, и срезать лес.
Театр закрыт. В нем больше нет чудес.

Он истерит с переменной частотой, выпадает, и это длится уже несколько дней к ряду. Ему не страшно, он лишь разочарован. Шиза не знает, может ли тошнить от разочарования - но знает, что рвет его не от отвращения и не от ужаса.

Сестринские руки стирают терпкую жижу с подбородка - без брезгливости, быстро, и пальцы запихивают в рот таблетку. Он мотает головой, сжимает зубы, догадывается, что вот уже, совсем скоро - каждая таблетка будет на вес золота, будет даром, будет тем, что пригодится. Пусть не ему - но ей.
Но Мэрс все равно впихивает узкими мозолистыми пальцами белый кругляшок, и потом зажимает челюсть с силой, как собаке, не давая выплюнуть, до боли в скрипящих зубах и ноющих деснах.
- Глотай, Кисуня. Живо.
Он подчиняется псевдо-ласковому приказу, поджав ноги и пытаясь слиться с эскалатором. Похожим. Почти таким же, как он сам - серым, замызганным кровью, грязном и боле ненужном.

Мешки от недосыпа идут Мэри - темные провалы под холодной сталью глаз, в которых хочется утонуть. Утонуть - не так, как в романтических новеллах, а с криками о помощи, захлебываясь своим воем, до взрыва набитых водой легких и болезненно-красных кругов перед глазами.
Мэри вся темная, все серая, она невысокая, крутобедрая и плечистая, она краткий росчерк, нота "до" на пожеваном листе, а он "си" - тонконогая и высокая, светлая и на другом конце нотной тетради, такая другая и еще юная на вид.
Они не родные, они сводные, они - искусственная любовь, искусственная родня, смертельная для окружающих нежность. Ядовитая черная мамба, вибрирующая гимном в руках, и запечатленный безумцем поцелуй на узком змеином лбу, черном стекле ребристой кожи под содранными подушечками пальцев.
Они - почти поэтическое искусство.

Мэри треплет его по волосам и уходит на этаж ниже, к праздно шатающемуся из угла в угол и похожему на маятник Ронни. Здесь мертвецов нет - крошечный кусок торгового центра они все же зачистили.

Ронни Радко был неплохим парнем. В целом. Так, подворовывал и не мог порой сдержать свои страсти. Бывали кругом люди и хуже него, были люди необъяснимые, а он - просто парнем с обочины, просто любителем выпить пива и поцеловаться с девочкой на заднем ряду.
Ронни не знал, что сядет, и не знал, что так захочет поскорее вернуться назад - в свои обычные пропитые будни. Ему было страшно и холодно, и он сбежал, поддался низменному желанию, желанию, что было сильнее логики и любого ума.

Возможно, он выжил лишь поэтому. Возможно, если бы он боялся Роско, если бы не решился на столь баснословный шаг, если бы не цеплялся за шанс начать все заново с такой силой - лежал бы сейчас грудой объедков, зажатый меж двумя микроавтобусами, или тащился бы по улицам, отвесив челюсть, измазанный чужой мозговой жижей.
Сегодня он еще был жив. Двигался, дышал, часто (слишком часто) смеялся, и мечтал, чтобы все оказалось сном. Он готов был променять все сегодняшнее на вечную жизнь в тюрьме, пугающей его до дрожи в коленках.
Сегодня он вытягивает руки, ловит брошенную Мэри банку, и, обняв холодный алюминий пальцами, всматривается в этикетку с непониманием.

- Это ж собачьи консервы.
Она жмет плечами и морщится, она смотрит так, что Рон отчетливо слышит громкое "ты глупец, просто глупец". Скоро ты и это жрать будешь, хваля небеса за чудесный дар.
Она уже не насмехается, она устала, и она даже уже не хочет его убить. У нее грязные, сбитые колени, стесанная кожа - стояла на разбитом полу, набивая рюкзак банками с тушенкой, падала и рычала. Мэри не из тех, кто нравится Радко - она плешивая и кислая, она похожа на питбуля без намордника и без хозяина, тихого и крепко сбитого, на кого-то, кто может не выдержать в любой момент, кто может сорваться - сдавить пальцами кадык Ронни, продавить хлюпающую красным ямку над ключицей, впечатать туда свои ногти, и, усмехаясь также, как и сейчас, с тихим клокочущим презрением смотреть глаза в глаза, на последние остатки того жалкого, что Рон звал гордостью сотню лет назад.
Ее армейские боты выбивают военный марш, она плывет через зал к нему - со срезанными ножом по подбородок смоляными прядями и каким-то болезненно-больным желанием спасти что-то свое.
- Он почти успокоился. Скоро пойдем, - приваливается плечом к автомату с газировкой - пустому и ныне раздолбанному, являющему себя новым гробом почившего века технологий - скользит подошвой по битому осколку стекла, сметая прочь с дороги. Она хочет, наверное, сказать что-то еще, а он - Ронни - наверное, даже хочет ответить, но хлопает громко входная дверь, и у них отбирают шанс открыться.

Мэри реагирует быстро, перехватывая пожарный топор удобнее, обнимая с трепетом рукоятку своего нового кадила, нового креста, и - опускает, стряхивает лишнее напряженее с плеч, как пыль. И они оба смотрят без участия, но с интересом, долго и пристально, как две статуи - бледные и невзрачные.

Паника, страх, агрессия - наш новый свет и профессия.

Когда двери забарикодированны, а люди морально разбиты, они отмирают.
- Из ваших, - наконец рушит тишину Мэри, направшляя топорное острие на выжатых паникой людей в тюремных робах, на потенциальную опасность и на тех, кто мог бы помочь. Мэрс не гордая. Мэрс знает, что такое "мне не нужна помощь".
И сейчас, прищурившись, глядя с интересом, она чует сестринским нутром, что им, черт подери, нужна помощь. Раз уж Ронни - тупоголовый, почти-бесполезный Ронни! - еще дышит, еще стоит рядом, забыв про пистолет, который она вручила ему с величайшей долей опасения и надежды, значит, они с Роско действительно нуждаются.

Роско, сидящий на ступеньке погибшего эскалатора, снова дергается, выпадая из транса, оживая.

- Сука, сука, СУКА! - рявкает, воет огорченно, но на этот раз пропитав каждое слово злобой, черно-алой, настоящей своей злобой, которую наскреб на дне своих лишних убеждений, слишком лишних, очень терпких. Злобой, не разочарованием, - Только сбежал.
Вздыхает, истратив всего себя на этот вскрик, и тоже, наконец, косит глазами на чужаков, на выживших, на новичков, на свежее мясо для этого альтер-эго мира, от которого Фиджеральд уже устал, толков не поняв.
- Гиена.
В голосе - узнавание, в голосе - не радость, а то, что он помнит, то, о чем он слышал, но чего не касался. Просто. Имя.
Которое ничего для него. Которое - звук.

Но Мэри все равно опускает топор.

+1

4

Подошвы собственной обуви испачканы в крови конвоира, на полу – грязные отпечатки, и от осознания того, чем они оставлены, становится дурно. Виктор тонет в запахе разложения, нагретого железа, пыльного заброшенного здания и особенного, омерзительно-животного духа раскрытого человечьего тела. Такой бывает, когда режут скот: сливают горлом кровь и вспарывают брюхо, потроша, только люди пахнут иначе, более остро, более мерзко. Он никогда не выносил это стойкое сладковатое амбре, спасаясь дома дезинфекцией, но тут спастись нечем, и Вик с трудом осознает в нем себя. За забаррикадированной дверью стоит многоголосый гул. Мертвецы скребутся, бьются в стены и невыносимо слушать издаваемое сотнями гнилых глоток тихое рычание.
Пожалуй, колени трясутся не только у него.
Гиена устало прислоняется к стене, по ней же, приятно прохладной и шершавой на ощупь, сползает на пол, вытягивая ноги. Заставить тело – то уверено, что ему нужно бежать, бежать от этих ублюдочных мертвецов, пока оно еще на это способно, как можно дальше и, желательно, прямо сейчас – расслабиться удается далеко не сразу. Не сразу выходит унять панику размеренным дыханием сквозь сжатые зубы. В тюрьме они видели ходячих только пару раз, во время трансляций новостей о вирусе, которыми им заменили вечерние прогулки, и там они выглядели не так, не до одури жутко. Как грузные неповоротливые ободранные манекены, которых без труда снимали с крыш и вышек военные, от которых, при желании, можно было сбежать, особенно от тех, кого гниение успело хорошо тронуть. А не как тупые, но опасные хищники, сбивающиеся в стаи.
Гул не убывал.
Было во всем этом, в перспективе проводить время в компании заключенных, посреди остро пахнувшего кровью, запустением и сыростью здания, когда снаружи его штурмует орда мертвых тварей, что-то, что не могло уложиться в голове у человека, запомнившего мир почти нормальным. Невольный каламбур – живым. Виктор чувствовал себя не в реальности, где только что на его глазах разорвали десяток пусть отбросов общества, но отбросов знакомых и живых, а в фантастическом фильме, в постапокалиптическом романе, в графической новелле, где события происходят утрированно быстро, в паршивом сериальчике, рассчитанном на падких на насилие подростков. Где угодно, но не посреди родного города. Всё вокруг было слишком опасным, незнакомым, и декорации сменялись слишком быстро для того неспешного течения событий, что Вик привык считать своей жизнью.
Метрах в пяти сжался в комок Пол. Пол. Грузный и отдышливый, неповоротливый, как медведь-гризли, с жесткой рыжей бородой. Похожий на канадских лесорубов, какими их - Вик помнил - показывали на канале дискавери. Он всхлипывал, обхватив побелевшими от напряжения руками лицо так, что выражения было не разобрать. Страхом от него почти пахло. Тот был настолько ясно ощутим, что Гиена чувствовал раздражение, примерно такое же, как в своем подвальном логове, когда люди забивались в угол при его приближении, пряча глаза так, будто детское «не вижу я – не видят меня» может помочь. Пол сейчас был настолько слабым, что вызывал отторжение. Отторжение пополам с легким желанием добить.
Чуть дальше прислонился к стойке (единственное, пожалуй, что они не смогли в порыве паники унести к двери)Тед. Растрепанный, в вымазанной грязью и кровью синей робе, он казался совсем мальчишкой. Сжав угол столешницы, Тедди не отрывал взгляда от двери – та была завалена намертво, но парня все равно колотило крупной дрожью. Пожалуй, он был единственным, к кому Гиена питал искреннюю симпатию, выделяя среди сокамерников и оберегая по мере возможностей. Во всяком случае, малек для своих скромных двадцати был сообразителен и до трогательного наивен, а когда по-детски вопросительно заглядывал снизу-вверх в глаза, то даже и мил. Во всяком случае, уж точно милей угрюмого здоровяка Пола.
Серийник, взяточник и вор. Хорошая, по сути, компания.
Гиена уверен, что он их переживет. У него-то рука не дрогнет, и плевать, кто будет под этой рукой – гнилой или кто-то из притихших, сидящих вокруг людей. Он не настолько соплив, чтобы его тормозили моральные принципы, не склонен геройствовать, предусмотрителен и осторожен. Он останется цел, просто обязан остаться, выбраться из здания, из города, куда-то, где есть безопасные зоны…
Успокоительный мысленный речитатив оказывается прерван.
- Киса, - констатирует Вик.
Зубасто ухмыляется на звук голоса, узнав, щурится, задирая голову и цепко охватывая взглядом стоящих у верхушки эскалатора людей. Особое внимание уделяется счастливой обладательнице пожарного топора, держащей рукоять таким уверенным хватом, что сомнений в том, что владеть им она умеет, не остается. Роско, девушка, незнакомый рыхловатый парень. Виктор не то, чтобы рад не слишком дружелюбной компании, но выбор отсутствует. Да и лишние руки не помешают, особенно когда к ним прилагаются оружие, припасы и знание того, что происходило вокруг, пока он прозябал в тюрьме. Бодро рапортует:
- Укушенных нет.
Вырвавшиеся из рук ходячих люди – не благо, а потенциальная отсроченная смерть. Один скрытый отпечаток зубов, и прощай, спокойствие. Виктор понимает это даже сейчас, когда в голове совершенно пусто, а потому коротко вскидывает ладонь в преувеличенно оптимистичном для того дерьма, которое они только пережили, приветственном жесте. Было бы скверно оказаться на мушке или остаться с раскроенным черепом.
Пол всхлипывает все громче и чаще, и ему хочется заткнуть пасть, разбить лицо, чтобы заткнулся хоть на минуту.
Пол отнимает от лица замаранные подсыхающим красным руки и неуклюже заваливается набок. Воротник робы распорот и пропитан кровью – своей, - и на шее, в разрыве, четкий яркий отпечаток зубов. Рана с рваными краями, уже начавшая наливаться черным и синим.
Пол стонет и тянет к Гиене руки.
- Или есть. А-а, черт тебя дери, гребанный ублюдок, почему тебя не сожрали! Убери лапы! – нервно крысится Виктор, шарахаясь от ползущего к нему человека. Переворачивается, проскальзывая ботинками по лаковому покрытию пола, вздергивает себя на ноги и оглядывается на то, что пару минут назад было Полом. Тот еще человек и еще жив, но происходящее вряд ли осознает. Тело выгибает, в закатившихся глазах – белки, пена на губах, и рыжего ломает, ломает так беспощадно, что происходящее напоминает обряд экзорцизма из фильма ужасов, снятого на любительскую камеру. Выкручивает. Пол выплевывает рычание пополам со стонами, обрывками нечленораздельных фраз и с кровью из разбитых о пол губ.
Меньше всего Гиену тянет ждать, пока он окончательно превратится в мертвую тварь.
У него нет ни оружия, ни хоть чего-то, его напоминающего. И до людей – целый зал, посередке которого, между ними, корчится рыжий, чьи движения все меньше напоминают человеческие. Сцапав потрясенно замершего Тедди под тощий локоть, Виктор тянет его, переходя на бег, к Роско, наверх, мимо распластанного на полу тела.

+1

5

Реальность распадается на части – здрасте!
Спутались масти, разыгрались страсти
Пасти оскалились, потеряна власть
Все двадцать пять несчастий - да что за напасть?
Так пропасть в полуснах, где слова - липкий страх
В океанических слезах, на огромных волнах
Мой корабль налетает на риф
Но в этом есть одно "но": я пока жив.



Ты пока жив.
Ты пока жив, Ронни. Давай же, перепуганная жертва страхов, рвущих на части твое нутро, страхов, что слепились в один ком, дабы ты - единственный наблюдатель, для коего пляшет шоу мертвого бродвея - ты оценил их страстную оргию, что щекочет внутри безбожно гадкий и липкий ужас кончиками заостренных когтей, ужас, данный каждому из тех, кто был первым на земле. И ты оценишь. Давай же, Радко - держись за свое существо, смотри и живи, ведь ты так желаешь жить. Желать - не любить. Любить - не желать. И ты - можешь умирать.
Не хочешь, не хочешь до дрожащих плеч и кусачих мурашек, не хочешь - до величайшей уверенности в том, что взрежешь, вскроешь любого, кто заставит тебя сделать шаг к концу. Нет тебе разницы, кто, зачем и как, нет разницы - специально или намеренно - твоя шкура оснащена одним из сильнейших датчиков на свете, радаром, впаянным под кожу, под слой жира и раскрытые поры, электродами впившимся во все тело, в каждый твой орган, чувство и шаг, дарованная врожденным ужасом реакция - золото тех, кто может жить - и в мгновение восстания своего страха разница перестает существовать.
Не зреть тела, возраста, не зреть отношения, а видеть и чувствовать - только себя, только нужду в том, чтобы быть. И ты - ты, ничтожный отброс без Бога, выползший из чрева шлюхи, ты - складываешь ладони в незнакомом жесте, плачешь и говоришь непривычные слова.


Господи, пожалуйста, дай мне жить, молю.
И затем, тут же, на месте, не поднимаясь с колен - чертишь алым линии во славу, и молишь еще раз, просишь, продаешься, срывая голос и выпрашивая себе вечность.
Дьявол, прошу, дай мне жить, возьми.

Твои страхи стали - одним великим, они сошлись вместе, раздвинули свои ноги, они улыбаются тебе - и меж клыками и деснами у них заточена гниль и твоя собственная плоть, они вжимаются друг в друга скользко-липкими телами, купаются в поту и твоих слезах, они - величайшее одно, они - Фобия, дочь Фобоса, урожденная Смерть. Совсем рядом - чувствуешь жар и вибрацию движений, твои руки привязаны к подлокотникам кресла, и, когда ты закрываешь глаза, чтобы не видеть - слышишь, не можешь зажать ушей. Они-оно зовет тебя по имени и по душе, трогает за колени, скользит ладонью по коже, голоса-голос вокруг, сулят, и ты - жалкий и наглый - просишь еще, потому что так тебе велено.
Оказался в этой липкости, в этом коме - среди ног-рук-тел, среди всего, оказался совсем один, и они-оно трогает тебя, желая впитать.

Ронни Радко, боящийся - смерти. Ронни Радко, чья суть - животный, непроницаемый ужас предков. Инстинкт, захвативший и подчинивший. Инстинкт, который говорит: держи пистолет, стреляй в упор, не жалей себя, прячься от темноты, подчиняйся и предавай, трущобный принц.
И Рон, до это улыбнувшийся криво, но почти искренне, нелепо махнувший рукой в ответ чертовому серийному убийце, взяточнику и вору - вдруг гаснет, вдруг тонет в своем, во врожденном, стоит лишь услышать чужой почти-звериный голос, исполненный голода. Он тут же теряет все - логику, храбрость, важность чужих жизней. Смотрит на Пола - и видит, как он оставляет на коже отпечаток зубов, видит впадины в кайме густо-вишневого. Видит себя на его месте. С изогнутой спиной, с пузырьками белой слюны на губах, и от него несет запахом гнильной смерти за версту.
Рон боится, и не может ничего сделать. Не может привыкнуть.
И так хочет жить.

- Нет у него укушенных, конечно, - рычит Мэри, плюется отвращением направо и налево. Но говорит так, будто это все - обыденно. Будто что-то, способное их сожрать, не опасно по-настоящему, не разрушительно. Будто она - опирающаяся на рукоять топора, укоризненно смотрящаяся сквозь свой тонкий прищур - куда опаснее. Сильнее.
Мэрс и правда сильнее. Зомби. И Ронни. Ронни-то слабый. Он втягивает горячечно-сладкий воздух через нос, и, вздрагивая и ошибаясь, достает подаренный пистолет.
Густое облако неприязни, распространяющееся от Мэри отчетливо-удушливой волной, накрывает с головой и топит. Оно становится гуще с каждой длительной секундой, какие Ронни неумело и по-мальчишески тратит на то, чтобы достать плюющееся огнем железо.
Он целится, но она накрывает его руку своей, предостерегает. Тише-тише, у нас мало пуль, Радко.
- Добегут и без того.
Или нет. Или споткнутся, упадут и взвоют, придавленные чужим телом, начавшей гнить плотью. Или добегут, или им порвут глотки, и если второе - то они точно не стоили спасения. Мэрс не собирается давать Радко стрелять.
Но ее брат - другое дело.

Роско не добрый. Роско не спаситель. Он просто тварь, как и все в этом здании. Каждый - по-своему. Без повторений, без соблюдения шаблонов, или же целиком - по ним. Просто твари обыкновенные, живущие и желающие жить.
- Стреляй, - мягко приказывает он, смотрит сквозь туманную плеву вниз, и думает о том, как ненавидит этого подонка за то, что он дал себя укусить, за то, что теперь, чумной и безумный, относится к Ним. К Ним - безликой массе, опровергающей его веру, массе, кою он не может понять.
И главный вопрос - есть ли в них Дух, или давно вышел? Стоила ли жизнь Роско чего-то, или храм его - жалкие осколки черепков под ногами мертвого Бога, а он сам - потерянная овца на пыльном перепутье полок? Цокает меж книг, жует корешки и плачет, не умея читать, не зная, что сказано, но ведая, что должно было быть - ему. Ему, ему говорили то, чего он, пусть даже услышав, пусть даже запомнив - не поймет никогда.
Мертвые языки учат. Но не родившееся - даже не узнают.

Рон не стреляет. А Фиджеральд, до этого мягкий и хлипкий, как желейный, подскакивает, рявкает на волне жалости к себе, на одном желании вернуться.
Его голос - четкий, мертво-стальной и почти тяжелый - облетает зал, касаясь углов.
- Стреляй, блядовина!
И Ронни, наконец, вздрагивает. И очередь из трех горячих пуль врезается в чужое тело, проламывает черепной короб, проедает в мозгу дорожку насквозь. Мутный дождик опускается на пол, раскидывает бусины вкруг чужой головы, словно чертит нимб. Первый выстрел лишь задевает,второй - убивает, а третий - лишь глупость страха, удар в никуда и тревога для уже мертвого. Роско, усталый и бледный, кивает и затихает вновь, поджав губы.
Ему не было страшно. Он просто хотел убить. Неважно, своими ли руками.
Он убил.

Мэри кривится и дает Ронни позорную пощечину. Даже не со всей силы. Даже не ребром ладони. Просто - тычок мордой в лужу на полу, просто - треплет котенка за шкирку.
Ронни как-то сдавленно хныкает и убирает пистолет. Он понимает. Он не должен был. Роско сказал, но послушал-то он. Слабый, хлипкий, как разложившийся гриб, но еще живой - спасибо тебе, Господи. Слава вам, демоны.
Ронни уже знает, что умрет.

- Еще раз так сделаешь, и я сама тебя застрелю, - выплевывает Мэри прежде, чем вернуться к Роско и дернуть его на себя, будто куклу, будто не брата.
Разбитый и только начавший склеиваться снова, он - послушно идет за ней, лишь изредка поглядывая на Тедди. Сам не знает, зачем.
- Отлично. Скоро сюда сбежится целая толпа мертвечины, потому что глушителей у нас не было и наверняка не будет.
Мэрс говорит с Гиеной - она видит в нем единственное истинно-разумное, единственную надежду и способ спасения. Ей дают выбор - брат, захлебнувшийся отчаянием, дурак, стреляющий и предающий, мальчишка и серийный убийца.
И, по сути своей, не из чего ей выбирать. Мэри привыкла к убийцам - и она вкладывает свою семью в чужие руки. В спокойное время она спросила бы - зачем ты убивал? Она спросила бы - что прекрасного ты видел в этом?
Но не сегодня. Но не сейчас.
- Ближайший свободный выход в западном и восточном крыле. В восточном есть супермаркет, но, судя по всему, придется отказаться от этой идеи.

Потому что нарастающий гул, собранный из рычания и воя, наполнен одним лишь желанием - убить. И к востоку он - громче.

- Кстати. Подарок.
Она хватает с пола рюкзак, уцепленный с разбитых витрин еще с утра, но до сих пор почти пустой, она поднимает его из пыли и чужой крови - и протягивает, как реликвию. Отныне в нем можно будет переносить свою жизнь. Свой шанс жить.
- Можешь забрать у этого пидора пистолет. Но не вздумай стрелять в нас.
нас - Фиджеральдов. И ее темные провалы-колодцы, ее трепещущие крылья носы и грязные пальцы, обвившие тряпичную лямку... Они шепчат. И они сказали свое.
Потому что я убиваю быстрее, чем ты нажимаешь на курок.

Ронни сжимает ствол дрожащими пальцами. Он смотрит - почти моляще. Не хочет отдавать свое право убивать.
Потому что я собираюсь жить.


Наличие сигнала, единица - боль
За последней страницей граница, ноль.
Выживает не тот, кто умеет жить на пять,
А тот, кто просто не умеет умирать.

+1

6

Что может противопоставить мертвой твари безоружный человек?
Ничего.
Голыми руками обезвреживать свежего зомби – затея смелая, но изначально провальная. Его не задушишь, ему ни к чему кислород. Не отправишь в нокаут удачным ударом, не заставишь согнуться от боли после пинка в живот, не выдавишь пальцами мягкие желейные глаза. Они ему незачем. Найдет по запаху. Гиена до боли сжимает руку Тедди, когда Пол хрипит и поднимает разбитое и уже чертовски далекое от человеческого лицо, разевает пасть и скалит розовые от крови зубы. Сердце гулко бьется где-то в районе диафрагмы, колотит в висках, когда тварь оказывается близко, слишком, до опасного близко. Гиена шипит сквозь сжатые зубы и тащит обмякшего мальчишку за собой, надеясь на единственный возможный источник помощи. Меньше всего он настроен играть в салки с новорожденным мертвецом.
Человеческий крик и выстрел звучат одинаково громко. Первый даже сильнее хлещет по барабанным перепонкам, и Виктор удивлен, что Роско, тихий опасный Роско, спокойный и отстраненный в тюрьме, способен на такие эмоции.
Он не оборачивается, но прекрасно слышит влажный чавкающий звук, с которым пули входят в человеческое тело. Вик бросает быстрый взгляд через плечо и видит, как оседает после прямого попадания в голову начавший было подниматься мертвец. В яблочко. Твари больше нет, чему, пожалуй, стоит порадоваться. Пола, впрочем, тоже, но этот факт Гиену заботит мало. Они никогда особо не ладили, особенно учитывая неумение здоровяка вовремя остановиться и любовь к неуместным шуткам, из-за которой, по вине Гиены, он потерял привычку широко улыбаться, а инициатор драки провел две недели в одиночке.

***
Его, скованного по рукам, ведет к зданию суда пара плечистых полицейских. У дверей – заминка. Пользуясь паузой, заключенного и его конвоиров обступают журналисты из местной прессы, желающие урвать лакомый кусок в виде интервью с обезвреженным бешеным псом. Задают вопросы, прямо перед глазами – камера местного телеканала, маячит сверху опушка микрофона: «что вы чувствуете?», «вы полагали, что сможете уйти от ответственности?», «кто были эти люди?».
«Почему вы убивали?»
Парню не больше тридцати, темные волосы, голубые глаза, и Виктор невольно ощущает внутри теплую колючую волну подступающего желания взять его за горло.
- Я мог бы сказать, что меня в детстве растлил отчим, и я не мог сдержать себя каждый раз, когда видел похожего на него человека. Или что меня травили в школе. Или что бросила подружка, и я мстил всем женщинам. Но это не так.
Он наклоняется ближе, до интимного близко, и репортер видит, как расширяются его зрачки. Гиена облизывает губы и тихо выдыхает:
- Мне просто нравилось смотреть на то, как они сдыхали.
Больше зомби он ненавидит разве что серых типографских крыс.

***
Дыхание после пережитого и быстрого бега по эскалатору сорвано напрочь, и Виктор хватает воздух быстро и рвано.
«Сука. Самоуверенная сука. Я стою больше, чем эти три патрона.»
Он встречается с Мэри взглядом и не отводит глаз. Зол ли он? Пожалуй. Хочется ли ему ответить на это равнодушное «добегут» грубой физической силой, разукрашивая равнодушное девичье личико? О да. Если бы бедняга Ронни не размяк и не снес Полу половину черепа, не факт, что к этой минуте они двое были бы живы и целы.
- Спасибо, - кивает Виктор, и эта благодарность обращена единственно к неуклюжему растерянному Ронни, переминающемуся рядом.
Лицо Гиены непроницаемо, но изнутри он закипает, и единственное, что не позволяет вернуть незаслуженно влетевшую его невольному спасителю оплеуху, это осознание того, что следующая пуля при таком раскладе может достаться ему. Распускать руки в подобном положении крайне неразумно. Он медленно выдыхает, восстанавливая дыхание, и молча принимает протянутый рюкзак. Гиене непонятна его, пустого, ценность, но он все равно закидывает сумку на левое плечо.
- Нам нужно сменить одежду. На запах крови гнилые подтянутся еще быстрей, а мы все в ней, в свежей, я чувствую себя живой приманкой.
Роба замарана вся. Живописно расписана подсыхающим темным, свежим красноватым, брызги на лице, руках, на самом языке привкус железа. Гиена слизывает кровь с губ, ему не впервой чувствовать и этот вкус, и липкую, стягивающую кожу пленку на лице, а вот ощущать себя магнитом, к которому притягивает опасных тварей – в новинку. В торговом-то центре не будет проблемы с поиском чистого комплекта одежды, дел-то – разнести ближайшую витрину…
Теда он не отпускает, сжатый им острый локоток до сих пор дрожит, дрожит и мальчишка, который так и не проронил ни слова. У него светлые, широко распахнутые испуганные глаза, взъерошенные волосы с прилипшими к скулам окровавленными прядями и донельзя потерянный вид.
«Шок,» - констатирует Виктор.

Видел ли малыш Тедди хоть раз за свою короткую жизнь, как умирают люди? Вряд ли. Разве что чинную похоронную процессию с почившим родственником, напудренным и приведенным в божеский вид, во главе. Разве что комичных компьютерных мертвецов в фильмах ужасов, где герои играючи продираются через орды голодных тварей и затыкают им рты бесконечным патронным свинцом. Корчащихся от боли товарищей – ни разу.   
К Тедди Виктор испытывает совершенно несвойственные ему отцовские чувства, а вовсе не аморальную тягу к молодому телу («мясу», как перешептывались в тюрьме за его спиной) и по-женски тонким чертам лица. Когда Вик смотрит на мальчишку, он невольно вспоминает, что у большинства ровесников есть дети. По ощущениям, у него тоже. Один, трясущийся сейчас рядом.
- Э-эй, малыш, ну не дергайся так.
Тедди осторожно, но бесцеремонно трясут за плечи, заставляя оторвать взгляд от тела, лежащего на первом этаже в неестественной изломанной позе.
- Он уже мертв, окончательно мертв. И если не хочешь кончить так же… - Вик требовательно тычет пальцем вниз, - Успокойся и соберись. Я не хочу тебя бить, приводя в чувство.
«Малыш» кивает и отворачивается. Сейчас он похож на безвольного тряпичного Роско, которого тянет за руку названная сестра, на куклу, которую тянут за ниточки, и она послушно идет. И на данный момент Гиене больше всего плевать на то, что его подопечный в прострации. Оклемается. Лишь бы выжил.
- Тогда в западное. И к черту из здания, в закрытом пространстве у нас шансов, полагаю, мало. Есть припасы? Что-то из оружия кроме твоей игрушки и пистолета?
Чтобы кого-то убить, Виктору совсем не нужен огнестрел. Он всегда прекрасно обходился подручными средствами и предпочитал что-то более прямое и надежное. Биту. Стилет. Разделочный топорик. На его кухне ножи всегда были начищены до блеска.

***
Точильный камешек ходит по лезвию с приятным скрежетом. Вверх. Вниз. Идеальный угол, он никогда не портил разделочный инвентарь. Виктор пробует тонкий филейный нож на ногте и остается доволен – вечером его навестит Джессика, мясо на ужин должно быть приготовлено идеально.
Из подвала доносится тихий скулеж.

***
Ронни растерян, и его жаль. Забрать у него пистолет сейчас это почти как отобрать игрушку у младенца.
- Захочет отдать – отдаст. Отбирать не стану.

+1


Вы здесь » Застенье » Альтернативная игра » Die, Die, Die My Darling


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC